Да что я знаю о войне...

Солнечный круг, небо вокруг -
Это рисунок мальчишки.
Нарисовал он на листке
И подписал в уголке:

Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я. Милый мой друг, добрый мой друг,
Людям так хочется мира.
И в тридцать пять сердце опять
Не устает повторять:

Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я.

Тише, солдат, слышишь, солдат,-
Люди пугаются взрывов.
Тысячи глаз в небо глядят,
Губы упрямо твердят:

Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я.

Против беды, против войны
Встанем за наших мальчишек.
Солнце - навек! Счастье - навек! -
Так повелел человек.

Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я.

Вы, ветераны, нынче деды -
В боях прошел ваш звездный час...
Поздравить с Днем Святой Победы
Позвольте, дорогие, вас!

Враг вас на части рвал снарядом,
Враг не жалел на вас свинец...
Спасибо, что еще вы рядом-
Защитник Родины, боец -
Мужчина. Дедушка. Отец.
Вы не молоды - уж седы,
Но стройны еще, моложавы...
Дорогие мои деды-
Достояние всей державы!
На плечах ваших столько бед.
Лагерей и расстрелов главы,
Но несете и сто побед
Вы в лучах золоченой славы.
Как на марше, сердца стучат,
Костыли и врачи - для виду...
Вас заменят полки внучат
И страну не дадут в обиду

Парад в Петербурге стал самым масштабным за последние годы

Парад в честь 65-летия Победы стал самым масштабным за последние годы в Петербурге. Он прошел на центральной площади - Дворцовой, передает ИТАР-ТАСС. На трибуне для почетных гостей расположились более тысячи ветеранов. За парадом наблюдали руководители города, парламентарии, духовенство.

Парад принимал командующий войсками Ленинградского военного округа генерал-лейтенант Николай Богдановский. Он объехал строй на штабном автомобиле "Тигр" производства Горьковского автозавода. Они сменили привычные УАЗы.

В общей сложности в параде приняли участие свыше 3,7 тыс военнослужащих Вооруженных сил, Внутренних войск, МЧС РФ и курсантов военных вузов Петербурга.

Впервые в параде была историческая часть. Курсанты вышли на Дворцовую площадь в форме сухопутных войск, Военно-воздушных сил и ВМФ флота образца 1945 года и со штандартами и боевыми знаменами 10 фронтов Великой Отечественной.

Уже третий год после долгого перерыва в параде участвует военная техника. Сегодня на Дворцовую вышли рекордные 98 единиц боевой техники. Гостям парада были продемонстрированы системы залпового огня "Ураган" и "Град", пусковые установки тактических ракет "Точка", зенитно-ракетные комплексы "Оса", артиллерийские системы различных модификаций, бронетранспортеры БТР-80.

В общей сложности парад продолжался около 53 минут и завершился под звуки песен "День Победы" и "Несокрушимая и легендарная".

Традиция парадов, посвященных Победе в Великой Отечественной, берет свой отсчет с 8 июля 1945 года. В этот день в город из Прибалтики вернулся Ленинградский гвардейский стрелковый корпус в составе трех гвардейских стрелковых дивизий.(с)
http://www.vesti.ru/doc.html?id=358177

Боевую военную технику продемонстрировали гостям парада и торжественно вывели прочь!
А вот войска торжественно прошествовали мимо всех желающих, прибывших поглазеть на зрелище.

Не всё конечно, но согласитесь не мало! Есть чем гордиться! и взгляду приятно!

и внутренние войска молодцы! охраняли граждан и от граждан!
правда граждане с утра были настроены благодушно)
махали флажками, дарили друг другу улыбки, выкрикивали приветствия!
Обстановка была радушной. Обзора всем желающим конечно не хватало.
Один самый находчивый залез на дерево... типа "выше всех" его вежливо сняли,
ибо выше всех был какой то хитрый оператор. Тот снимал парад с крыши здания.
Его "снимать" не стали. Вежливо помахали ручкой, чтобы ушел поглубже
и не свалился на головы зрителям)!

Поздравлять с Победой надо только ветеранов, только тех - кто действительно победил... и кто, при этом, жив ещё сегодня... Многие из остальных, в России (СНГ) ныне живущих, ту Победу так или иначе скомпрометировали...да что там говорить, - просто продали, за паёк... имхо. Кто - действием, а кто - бездействием... и "парады", в свете нынешних реалий, считаю театральными шоу и глумлением над памятью убитых... Не за это погибли многие из 30 миллионов... Учитывая определённое мнение у некоторых о своих высказываниях вообще, как и возможность обвинения о "не тех словах в не той теме", уточню, что свят для меня этот Праздник, а пишу оттого, что за державу и ныне в ней живущих - обидно...
С Вашим Праздником, Победившие, хоть и Инетом не пользующиеся...!.................................. .
А теперь, посты-мейкарующие - можете продолжать ваше пост-мейк-шоу... никому не подняться до молчания, хоть что-то понимая...
Дмитрий.

Мы понимаем, что когда-то
Придут совсем другие даты.
Не будет больше ветеранов.
Их не останется в живых.
Ни рядовых, ни офицеров,
Ни покалеченных, ни целых,
Ни благородных генералов,
Ни бывших зеков рот штрафных.

Кто им потом придет на смену?
Кого придется звать на сцену
Чтоб окружить своей заботой
Когда нагрянет юбилей?
Подряд уходят ветераны.
Им обдувает ветер раны,
Их ордена лежат забыты,
А имена горят сильней.

А, может, это всё логично?
Но очень больно, если лично
Ты с этим связан был и даже
Не понимал тогда всего.
Мне раньше искренне казалось,
Что папе много жить осталось,

Но уж который День Победы
Мы отмечаем без него.

Снова настигает
нас начало мая.
Соберемся, будем
за Победу пить.
И о том, что наша
жизнь теперь другая,
я хотел бы с папой
тихо говорить.

В день Победы мама
купит, как и раньше
красные гвоздики –
праздничный букет.
Но сегодня папу
не тревожат раны.
Третий праздник папы
с нами больше нет.

Петр Давыдов
Начало мая.
Красные гвоздики,
Как слезы тех далеких страшных лет.
И ветеранов праведные лики,
Особенно, которых больше нет.

Когда опять подходят даты эти.
Я почему-то чувствую вину -
Все меньше вспоминают о Победе,
Все больше забывают про войну.


Никто из нас за это не в ответе.
И сам с собой веду я разговор:
Так много было войн на белом свете,
Так много лет уже прошло с тех пор.



И, как обычно, вспоминаю папу,
Вернувшегося без обеих ног...
Как поднимался он легко по трапу,
Как танцевать он на протезах мог...



Идут по телевизору парады,
Горят в архивных фильмах города.
Тем, кто остался, раздают награды.
И кажется, что было так всегда.



Война еще исчезнуть не готова.
Те годы - миллионы личных драм.
А потому, давайте вспомним снова
Всех тех, кто подарил Победу нам.



Когда гулять, на майские, поедем,
Веселые, довольные вполне,
Давайте скажем что-то о Победе
И вспомним, хоть немного, о войне.

Такое площадь знала лишь однажды,

Однажды только видела земля:

Солдаты волокли знамена вражьи,

Чтоб бросить их к подножию Кремля.

Они, свисая, пыль смели с брусчатки,

А наши воины, в сиянии погон,

Все били, били в черные их складки

Надраенным кирзовым сапогом.

”На-а-пра-во!” - и с размаху о брусчатку

И свастику и хищного орла.

Вот так! России бросили перчатку -

Россия ту перчатку подняла!

И на коне сам Жуков по столице,

По Красной Площади: она лицом строга,

Подняв венец и меч зажав в деснице,

Скакал по стягам брошенным врага!

Парад Победы. Только барабаны,

Парад Победы. И шаги, шаги...

Вот, что такое ”русские Иваны” -

Взгляните и запомните, враги!

отрывок из песни "Парад Победы ! " Геннадия Шарина на стихи Сергея Викулова :
http://gennady-sharin.narod.ru/may9.htm

Парад Победы. Советские солдаты с поверженными штандартами гитлеровских войск.

Марш сводных полков в ходе Парада Победы завершал строй солдат, несших 200 опущенных знамен и штандартов разгромленных гитлеровских войск. Эти знамена под мрачную дробь барабанов были брошены на специальный помост у подножия Мавзолея Ленина. Первым был брошен личный штандарт Гитлера.

Парад Победы. Заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г.К.Жуков принимает парад войск Действующей армии, Военно-Морского Флота и Московского гарнизона в ознаменование победы над Германией в Великой Отечественной войне.

Танки ИС-2 в Москве на улице Горького (сейчас — Тверская) перед вступлением на Красную Площадь во время парада в честь Победы 24 июня 1945 года.

9 мая 1945 года на Красной площади. Военкор А. Устинов писал:
«В ночь на 9 мая 1945 года москвичи не спали. В 2 часа ночи по радио объявили, что будет передано важное сообщение. В 2 часа 10 минут доктор Юрий Левитан прочитал Акт о военной капитуляции фашистской Германии и Указ Президиума Верховного Совета СССР об объявлении 9 мая Днем всенародного торжества – Праздником Победы. Взяв фотоаппарат, я вышел на улицу. Люди выбегали из домов. Они радостно поздравляли друг друга с долгожданной победой. Появились знамена. Народу становилось все больше и больше, и все двинулись на Красную площадь. Началась стихийная демонстрация. Радостные лица, песни, танцы под гармошку. Вечером был салют: тридцать залпов из тысячи орудий в честь великой Победы».

Первоисточник : http://waralbum.ru/category/war/

Я не знаю, будет ли отмечаться на государственных уровнях День Победы лет через 20-30, когда свидетелей Второй мировой войны не станет. Но даже если и не будет Праздника 9 мая, все равно этот день не потеряет своей значимости.
9 мая – напоминание людям о ценности и хрупкости человеческой жизни. Нам уготована была судьба рабов, мы подлежали истреблению: нами удобряли бы почву, из нас варили бы мыло… – мы были бы всего лишь материалом для процветания избранных.
9 мая – не только безмерная благодарность тем, кто спас человечество, не только скорбь и пронзительное ощущение боли – физической, душевной – тех, на чью долю выпал весь ужас фашизма.
9 мая – это радость Жизни, это шанс для наших судеб состояться в человеческом образе.
Я поздравляю всех с Днем Победы! Я поздравляю нас с тем, что мы живы!
Будьте счастливы и здоровы.

Елена Боннэр обратилась к проекту "Сноб" с просьбой сделать так, чтобы ИНТЕРВЬЮ, вошедшее в майский номер журнала, было прочитано как можно большим числом людей. Считая этот материал исключительно важным, редакцией было принято решение открыть для всех желающих доступ к интервью с Еленой Боннэр, прежде доступному онлайн только участникам проекта "Сноб"

Хочу рассказать о легендарной собаке, которяя получила свою кличку- Джульбарс, в честь пса из одноименного фильма 1935 года, Режиссера Владимира Шнейдерова.
Это была личная собака инструктора служебного собаководства Волкац Дианы Соломоновны, воевавшей с 1941 года.
Увидев, как пес спасает своему проводнику жизнь, находя смертельно опасное взрывное устройство, причем в таком месте, где никто о нем и не подозревал, солдаты кардинально меняли свое отношение к собакам. Во время дождя они укрывали собак своими шинелями; более того, кормили их из своих котелков.
Джульбарс мог бы иметь звание академика. Он был обучен своей хозяйкой всем видам служб, которые тогда только существовали. Эта невидная собака, не обладавшая блестящим экстерьером, прошла всю войну.
С сентября 1944-го по август 1945 года, принимая участие в разминировании на территории Румынии, Чехословакии, Венгрии и Австрии, Джульбарс обнаружил 7468 мин и более 150 снарядов.

Отменное чутье неутомимого пса отмечали и сапёры, разминировавшие могилу Тараса Шевченко в Каневе и Владимирский собор в Киеве. Под конец войны Джульбарс был ранен и не смог самостоятельно участвовать в Параде Победы в Москве. Генерал-майор Григорий Медведев доложил об этом командовавшему парадом маршалу Константину Рокоссовскому, который поставил в известность Иосифа Сталина. Сталин приказал нести этого пса по Красной площади на своей шинели.

- Пусть эту собаку пронесут на руках по Красной площади на моей шинели…

Но Джульбарсу достался поношенный китель вождя, без погон, который был доставлен в Центральную школу. Там соорудили нечто вроде лотка.

Главному кинологу подполковнику Александр Мазоверову было разрешено не чеканить шаг и не отдавать честь главнокомандующему, поскольку он нес на руках бойца 14-й штурмовой инженерно-саперной бригады — собаку по кличке Джульбарс!

21 марта 1945 года за успешное выполнение боевого задания Джульбарс был награжден медалью «За боевые заслуги». Джульбарс единственный пёс, удостоенный такой награды.

Тот самый легендарный Джульбарс снялся в фильме «Белый Клык»!

Мальчик...
Саша...
Юность...
Рота...
Снайпер...
Возвращение...
Не находится работы
потерявшим
зрение...
Кто там мечется в столице?
- Говорят, в Германии...
можно
в сыновы
глазницы
Вставить
очи
мамины...
/И. Федулов/

Послесловие
Проезжая мост, я часто мучаюсь одним и тем же видением.
...Святой Спас стоит на двух берегах. На одной стороне реки - наш дом. Мы ежесубботне ездим на другую сторону, побродить меж книжных развалов, расположившихся в парке у набережной.

Скрытый текст

За лотками стоят хмурые пенсионеры, торгующие дешёвой, сурового вида классикой и дорогой "макулатурой" в отвратных обложках.
Большим пальцем левой руки я приподнимаю корки разложенных на лотке книг. Мою правую руку держит мой славный приёмыш, трехлетний господин в красной кепке и бутсах, обильно развесивших белые, пухлые шнурки. Он знает несколько важных слов, он умеет хлопать глазами, у него богатая и честная мимика, мы в восторге друг от друга, хотя он этого никак не выказывает. Мы знакомы уже полтора года, и он уверен, что я его отец.
Сидя на набережной, мы едим мороженое и смотрим на воду. Она течёт.
- Когда она утечёт? - спрашивает мальчик.
"Когда она утечёт, мы умрём", - думаю я, и ещё не боясь напугать его, произношу свою мысль вслух. Он принимает мои слова за ответ.
- А это скоро? - видимо, его интересует, насколько быстро утечёт вода.
- Да нет, не очень скоро, - отвечаю я, так и не определив для себя, о чем я говорю, - о смерти или о движении реки.
Мы доедаем мороженое. Он раскрывает рот, чтобы сцапать последние сладко размякшие, выдавленные из вафельного стаканчика сгустки мороженого. Раскромсанную, в белых каплях вафлю доедаю я.
- Кусьно, - констатирует малыш.
Вытираю ему платком липкие лапки, почему-то в грязных подтеках липкие щеки и поднимаюсь уходить.
- Давай ещё подождём? - предлагает он.
- Чего?
- Подождём, пока утечёт.
- Ну, давай.
Он сосредоточенно смотрит на воду. Она все ещё течет.
Потом мы садимся в маршрутку, маленький автобус на двадцать персон, плюс водитель, виртуозно рулящий и одновременно обилечивающий пассажиров, во рту его дымится папироса, но пепел никогда не упадёт ему на брюки, - пепел, достигнув критической точки опадания, рассыпется за окном, обвалившись на ветру с сигареты, вовремя вынесенный рукой водителя на безопасное расстояние.
Иногда я сомневаюсь в виртуозности водителя. Когда мы, двое очаровательных мужчин, я и приёмыш, путешествуем по городу, я сомневаюсь во всём. Я сомневаюсь в том, что цветочные горшки не опадают с балконов, а дворняги не кидаются на людей, я сомневаюсь в том, что оборванный в прошлом месяце провод телеграфного столба не дает ток, а канализационные люки не проваливаются, открывая кипящую тьму. Мы бережёмся всего. Мальчик доверяет мне, разве я вправе его подвести?
В том числе, я сомневаюсь в виртуозности водителя маршрутки. Но сказать, что я сомневаюсь, мало. Ужас, схожий с предрвотными ощущениями, сводит мои небритые скулы, и руки мои прижимают трехлетнее с цыплячьими косточками тело, и пальцы мои касаются его рук, мочек ушей, лба, я проверяю, что он тёплый, родной, мой, здесь, рядом, на коленях, единственный, неповторимый, смешной, строгий, и он отводит мою руку недовольно, - я мешаю ему смотреть, как течёт, - мы едем по мосту.
И меня мучает видение. Водитель выносит руку с сигаретой, увенчанной пеплом, за окно, бросает мимолетный взгляд в зеркало заднего вида, пытаясь прикинуть, кто ещё не заплатил за проезд, правая нога машинально давит на газ, потому что глаза его, сотую часть секунды назад, уже передали в мозг донесение о том, что дорога на ближайшие сто метров пуста, - все легковые машины ушли вперед. Он выносит руку с сигаретой, давит на газ, смотрит в зеркало заднего вида, и не знает, что спустя мгновенье его автобус вылетит на бордюр. Быть может, автобус свернул из-за того, что колесо угодило в неизвестно откуда взявшуюся яму, быть может, на дорогу выбежала собака, и водитель неверно среагировал, - я не знаю.
Визг женщины возвращает глаза водителя на дорогу, которая уходит, ушла резко вправо, и он уже не слышит крик пассажиров, он видит небо, потому что маршрутка встаёт на дыбы, и, как нам кажется... ме-длен-но... но на самом деле мгновенно, - отвратительно, как воротами в ад, лязгнув брюхом автобуса о железо ограды, то ли переваливается за нее, то ли просто эту ограду сносит.
Вода течёт. До нее тридцать метров.
Я увидел всё раньше, чем закричавшая женщина. Я сидел рядом с водителем, справа от него, на этом месте должен был сидеть кондуктор, если бы автопарк не экономил на его должности. Я всегда сажусь на место отсутствующего кондуктора, если я с малышом. Когда я один, я сажусь куда угодно, потому что со мной никогда ничего не случиться.
В ту секунду, когда водитель потерял управление, я перехватил мальчика, просунув правую руку ему под грудку, и накрепко зацепился пальцами за джинс своей куртки. Одновременно я охватил левой рукой тот поручень, за который держатся выходящие пассажиры, сжав его между кистью и бицепсом. В следующую секунду, когда автобус, как нам казалось, медленно встал на дыбы, я крикнул водителю, тщетно выправляющему руль, и переносящему ногу с газа на тормоз:
- Открой дверь!
Он открыл ее, когда автобус уже падал вниз. Он не подвёл нас. Хотя, возможно, он открыл ее случайно, упав по инерции грудью на руль, и в ужасе упершись руками в приборы и кнопки. Несмотря на крик, поднявшийся в салоне, - кричали даже мужчины, только мой приёмыш молчал, - не смотря на то, что с задних сидений, будто грибы из кашолки, на лобовуху салона загремели люди, и кто-то из пассажиров пробил головой стекло, итак, не смотря на шум, я услышал звук открываемой двери, - предваряющийся шипом, заключающийся стуком о поручень, и представляющий собой, будто бы рывок железной мышцы. Я даже не повернул голову на этот звук.
Автобус сделал первый кувырок, и я увидел, как пенсионерка, так долго сетовавшая на платный проезд две остановки назад, как кукла кувыркнулась в воздухе, взмахнув старческими жирными, розовыми ногами и ударилась головой о... я думал, что это потолок, но это уже пол.
Мы, я и мальчик, съехали вверх по поручню, я нагнул голову, принял удар о потолок затылком и спиной, отчетливо чувствуя, что темечко ребенка упирается мне в щёку, в ту же секунду ударился задом о сиденье, завалился на бок, на другой и, наконец, едва не вырвал себе левую руку, когда автобус упал на воду.
Ледяная вода хлынула отовсюду одновременно. Один мужчина, с располосованным и розовым лицом, будто сахаром, посыпанным стеклянной пылью, рванулся в открытую дверь, и мгновенно был унесен в конец салона водой, настолько холодной, что показалось - она кипит.
Я дышал, и дышал, и дышал, до головокружения. Я смотрел в фортку напротив, в которую как ведьма, просовывала голову жадная вода. Помню ещё, как один из пассажиров, мужчина, карабкаясь на полу, на очередном томном, уже подводном повороте автобуса, крепко схватил меня за ноги, зло впился в мякоть моих икр, ища опоры. Я закрыл глаза, потому что сверху и сбоку меня заливала вода, и наугад ударил его ногой в лицо. Здесь я понял, что воздуха в салоне больше нет, и пальцами ног, дергаясь и торопясь, стянул с себя ботинки.
Автобус набирал скорость. Я открыл глаза. Автобус шел на дно, мордой вниз. Я догадался об этом. В салоне была мутная тьма. Справа от меня, на лобовухе, лежали несколько, - пять, или шесть, или даже больше пассажиров. Я почувствовал, что они дергаются, что они движутся. Кто-то лежал на полу и тоже двигался, я поднял ноги вверх и понял и по их относительной неподвижности, что вода больше не течет в салон, потому что он полон.
Мальчик недвижно сидел у меня на руках, словно заснул.
Я повернул голову налево, и увидел, что дверь открыта, и, толкнувшись от кого-то под ногами, развернулся на поручне, схватился левой рукой за дверь, за железный косяк, ещё за что-то, видимо где-то там же начисто сорвал ноготь среднего пальца, изо всех уже казалось последних сил, дрыгая ногами, иногда впустую, иногда во что-то попадая, двигался куда-то, и неожиданно увидел, как автобус подобно подводному метеориту, ушёл вниз, и мы остались с малышом в ледяной воде, посередине реки, потерянные миром.
Тьма была волнистой и дурной на вкус, только потом я понял, что, кувыркаясь в автобусе, я прокусил щеку и кусок мякоти переваливался у меня во рту, где как полоумный атлант упирался в нёбо мой живой и розовый язык, будто пытающийся меня поднять усилием своей единственной мышцы.
Если бы я мог, я закричал. Если бы задумался на секунду, - сошёл с ума.
Подняв голову, я увидел свет. Наверное, никому солнце на кажется настолько далёким, как ещё не потерявшему надежды вынырнуть утопленнику.
Как легко, пацанами, мы, с моими закадычными, веснушчатыми дружками, носили на руках друг друга, бродя по горло в воде нашего мутного деревенского пруда. Казалось, что вода обезвешивает любую тяжесть.
Какая глупость!
Судорожно дергая ногами и свободной рукой, отбиваясь так же безысходно и безнадежно от бесконечной мертвящей воды, как отбивался бы от космоса, я почувствовал, что не в силах плыть вверх, что не могу тащить на себе свои налипшие джинсы, свою куртку, свою майку, пышные наряды моего обвисшего на руке ребенка.
Не имело смысла сетовать, что я потеряю несколько десятков секунд на то, что бы снять хотя бы куртку. Если б я ее не снял, через пару минут мы нагнали бы автобус с агонизирующими пассажирами.
Не переставая дрыгать ногами, но поднимаясь в тягучую высь, думается, не более пяти сантиметров в секунду, поддерживая мальчика левой рукой за живот, я попытался вылезти свободной правой рукой из рукава. Бесполезно...
Левой рукой, в пальцах которой был намертво зацеплен мой приёмыш, я дотянулся до правой. Большим пальцем левой я зацепился за правый засученный рукав куртки, сделал несколько нервных, высвобождающихся движений правой рукой, и снова понял, что это бесполезно. Куртку мне не снять.
И тут меня осенило. Я дотянулся левой рукой до лица, и схватил мальчика в зубы, за шиворот.
...Через три секунду снятая куртка, покачиваясь, поплыла вниз.
Какое счастье иметь две свободных руки! Я сделал несколько рывковых взмахов обеими руками, и снова отвлекся на секунду от плавания, чтобы снять роскошные буцы моёго мальчика. Я не видел, как они полетели нагонять мою куртку, но почувствовал, что сам немедленно ухожу вниз, и больше попыток растелешить себя и чадо не повторял.
Я бился о воду, я рвал ее на части, я грёб, и грёб, и грёб.
В какой-то момент я понял, что голову мою выворачивает наизнанку. Будто со стороны я увидел её, вывернутую как резиновый мяч, - шмоток размягченных костей, украшенных холодным ляпком мозга, ушными раковинами, синим глупым языком... и челюстью, в который был зажат кусок джинса.
Я извивался в воде как гнида, я вымаливал у нее окончания, я жил последние секунды, и никакая сила не заставила бы меня разжать зубы.
Я никогда не догадывался, что вода настолько твердая субстанция. Каждый взмах рук давался мне болезненным, разрывающим капилляры, рвущим мышцы, выламывающим суставы усилием.
Затылок мой саднило от тяжести, и рот мой обильно кровоточил. Сердце моё лопалось при каждом взмахе рук.
Задыхаясь, я уже не делал широких, полных движений руками и ногами, - я сучил всеми конечностями. Я уже не плыл: я агонизировал.
Не помню, как очутился на поверхности воды. Последние мгновения я двигался в полной тьме, и вокруг меня не было жидкости, но было - мясо, - кровавое, тёплое, сочащееся, такое уютное, сжимающее мою голову, ломающее мне кости черепа, деформирующее мою недоразвитую, склизкую голову... Был слышен непрерывный крик роженицы.
Всплыв, я, каюсь, разжал зубы, - разжал зубы и вдохнул, два моих расправившихся легких могли принять себя всю атмосферу. Но тут же все исчезло, - я снова пошел на дно.
Только потом я понял, почему это произошло: разжав зубы, я выпустил ребенка; мои, существующие сами по себе, со сведенными на смерть мышцами, руки, тут же схватили его, но тело моё некому было, кроме них, держать на поверхности, потому что ноги мои висели как две дохлых рыбы с отбитыми внутренностями.
Даже не знаю, чем я шевелил, дергал, дрыгал на этот раз, какой конечностью, - хвостом ли, плавниками, крыльями, но уже не мог я, - увидевший солнце, покинуть его снова.
И оно явилось мне.
Я вдохнул ещё раз. Я вдохнул ещё несколько раз и прикоснулся губами к темени моёго ребенка, - оно было сырым и холодным.
Я лёг на спину и обхватил его за грудь. Левой рукой я принялся за свои джинсы. Ремень, пуговица, ширинка... Одно бедро, другое... Это отняло у меня несколько минут. Джинсы застряли у меня на коленях, и я дергал ногами, и понимал, что снова тону, что не могу больше, и по лицу моему беспрестанно текли слёзы.
Мы опять пошли под воду, но здесь это случилось уже в состоянии, которое отдаленно можно назвать "сознанием". Я успел глотнуть воздуха, и под водой снова взял мальчика в зубы. Обоими руками стянул джинсы, как оказалось, вместе с исподним, и снова судорожно вылез вверх. Наверху ничего не изменилось.
На берегу стояли люди. На балконах домов у реки тоже стояли люди. И на мосту стояли люди, вышедшие из машин. Вдоль ограды на мосту, лая, бегала вислоухая дворняжка. Кто-то закричал:
- ...ребёнок!
Кто-то уже плыл к нам на лодке, а кто-то вплавь. Но я ничего не видел и не слышал.
Нас несло течением, и я начал раздевать своего тяжелого как смертный грех, ребёнка. Курточка, синяя, с отличным зелёным мишкой на спине. Голубенькие джинсики, заплатанные колготки. Свитерок всех цветов счастья, оранжевый и розовый и желтый, махровенький, я оставил, не в силах с ним справится.
Вскоре меня подхватили чьи-то руки, и нас втащили в лодку.
- Дайте ребёнка! - попросила меня женщина в белом халате. Лодочник без усилия разжал мои руки.
Всхлипывая, я смотрел за женщиной, как она заново творила жизнь ребёнку. Через несколько минут у него изо рта и из носа пошла вода.